Мракопедия. Земля медузы (часть 1). Эта история была выбрана историей месяца... ⇐ Экология

[Гость]

Мракопедия
Земля медузы (часть 1)
Эта история была выбрана историей месяца (апрель 2020).
И небо, и океан были цвета медицинской нержавеющей стали — именно того бесстрастно-серого, безупречно строгого оттенка, который ни с чем не спутать. Вода сдержанно поблёскивала, будто привычный инструмент в опытной руке. Горизонт был ровен и тонок, как режущая кромка.

По правую сторону, вроде бы далеко, ворчали волны: небольшие и обманчиво смирные, они поджидали зазевавшихся водителей. Путь пролегал «по отливу» — то есть прямо по океанскому дну в те часы, когда вода отступала на восток, открывая у подножия скал нализанный пляж из вулканического чёрного песка, тяжёлого, плотного, спрессованного настолько, что порой казалось, что автомобиль едет по асфальту. Иногда водитель резко выворачивал вправо, объезжая устья рек: тогда старый японский внедорожник долго шелестел шинами по мелкой воде, сильно забирая в океан, и если тут прощёлкать клювом и заехать слишком далеко, то запросто можно было утопить машину в набежавшей волне. А то и самому утонуть. Это ещё отец объяснял. С отцом Родион лет с семи стал ездить «по отливу» в «центр» — единственный город на острове. Прочие места людского обитания тут — небольшие посёлки и военные базы посреди непроходимых лесов. Нигде больше Родион не видел настолько непролазных зарослей. Подлесок из низкого, но густого курильского бамбука превращал здешнюю чащу в сущие дебри. На северной оконечности в них водились медведи; перед поездкой Родион вычитал в Сети, что в последние годы хищники обнаглели и разбрелись по всему острову, а всё потому, что много поселений теперь стояли заброшенными. Природа жадно забирала назад то, что некогда отвоевал у неё человек.

Родион помнил, что «по отливу» в посёлок ездили всё лето. По единственной дороге, мощённой плитами «стратегичке», можно было проехать только зимой, когда снег прочно становился, потому что по разбитым непогодой и землетрясениями бетонным глыбищам проползла бы разве что гусеничная техника. Здесь случались сильнейшие шторма, когда две бесконечности на востоке — небо и вода — темнели, сливаясь друг с другом в озверелую сизую мглу, Тихий океан бесновался, бросаясь на скалы, и тогда посёлок по несколько дней бывал отрезан от мира. Именно в такой штормовой день, по семейному преданию, и появился на свет Родион. До городской больницы было ехать далеко, хотя «стратегичка» тогда была ещё вполне сносной дорогой, и мать рожала его в поселковом медпункте. В те времена, в середине восьмидесятых, военный посёлок был образцом чистоты и порядка: нарядные клумбы вместо вездесущего бамбука и травы по пояс, дома в свежей штукатурке, и даже бельё на балконах запрещалось вешать… ну, так рассказывал отец, сам Родион всё это наверняка видел, но не помнил. Его память начиналась уже только с девяностых, когда дома посёлка стали стремительно пустеть: жители, военные и геологи — кто мог — покидали остров, отправлялись на «большую землю», а кто-то и вовсе прочь из огромной рассыпающейся страны.

Именно тогда уехала мать. Навсегда. И это была самая первая трещина в Родионовой биографии: такие бывают на защитном стекле телефона, вроде бы тонкие и незаметные, они неумолимо ползут дальше, лишая стекло прочности. Мать не то чтобы не любила сына — просто ей, восемнадцатилетней девчонкой выскочившей за лётчика, поехавшей за ним на край света, слишком быстро наскучил замкнутый мирок посёлка, где танцы в офицерском клубе были целым событием, даже вынести мусор было событием, ради прогулки с мусорным ведром офицерские жёны наряжались как на праздник. И мимоходом родившийся ребёнок ей быстро наскучил тоже. «Смысл, — слово, которое часто повторяла она. — Тут ни в чём нет смысла». Однажды она уехала погостить к родителям на материк и просто не вернулась.

— Смысл ей… Да в одном он: бабы — курвы, — высказался по этому поводу отец.

Внешне безразличный, он долго курил в настежь открытое окно. Потом чертыхнулся: сигарета выпала из прыгающих пальцев, тюкнула по карнизу. Пятилетний Родион повторил про себя: «Смысл». По звучанию слово было скользкое, как брусок мыла, и суть его тоже ускользала.

…Костя, молодой журналист, потребовал остановить машину и, шлёпая по оставшимся с отлива лужам, побежал снимать чёрные скалы и серый океан, на ходу переоснащая объективом свою крупнокалиберную зеркалку. Лет на десять младше Родиона, Костя, вчерашний студент-выпускник, ходячий набор штампов относительно успешной молодёжи — хипстер, блогер, сотрудник крупного новостного интернет-портала, дрищ с копной высветленных по моде волос, он познакомился с Родионом на волне скандала вокруг его клиники, прознал, откуда тот родом, и уговорил поехать с ним в это путешествие. Быть кем-то вроде гида. Костя мечтал отснять «хайповый» материал о какой-нибудь «жопе мира».

— Чтоб я про свою малую родину такого больше от тебя не слышал, — буркнул Родион.

Подумал и согласился. Что угодно было лучше, чем сидеть в пустой квартире и пить в одиночестве. Родион вполне осознавал, что у него есть все шансы превратиться в тихого алкоголика. К сожалению, это было наследственное.

Много лет после отъезда матери отец держался. Он служил в штабе вертолётного полка и каждое утро отправлялся пешком в расположение неподалёку. Остров считался наиболее вероятным местом высадки возможного противника: спорная территория, южнее — Япония, за океаном — Америка. Родион приходил из школы, готовил нехитрый обед, потом ужин и ждал отца, глядя в окно: удобно, окна кухни и большой комнаты выходили на «централку», единственную, по сути, улицу посёлка, мощённую всё теми же бетонными плитами, превратившимися от частых дождей в подобие вылезших из земли древних окаменелостей. Попивать отец начал, когда Родион учился уже в старших классах. Всё больше, всё глуше, всегда в одиночку.

— Батя, ну ты чего? — укорял его Родион.

— Она права: ни в чём нет смысла, — ответил как-то отец, удерживая на столе бутылку, которую Родион попытался было забрать.

Разумеется, отец говорил о матери. Так и не смог её забыть. Вскоре Родион закончил школу, на семейные сбережения уехал попытать счастья в Москву, неожиданно легко поступил в тамошний медицинский вуз, отец же рано, как все военные, вышел на пенсию и остался в посёлке — ему-то ехать было некуда. Когда Родион, весёлый циничный студент «мёда», приехал на каникулы (а получилось только после второго курса: дорого, до островного «центра» лететь почти через всю Россию, с пересадками), то обнаружил отца уже спившимся напрочь, обтрёпанным и синюшным алкашом в такой стадии, которую сверстники Родиона презрительно называли «бухарь». Таких — проспиртованных безымянных тел с циррозом печени, бомжей из московских вокзалов и подворотен, — полно было в морге, где Родион работал ночным санитаром, вполне недурная работа для студента, сиди себе над учебником, зубри, или спи, или в телевизор пялься, главное — в документах ничего не напутать, когда труп привезут. Однако подработка оказалась словно неким предзнаменованием: на следующий год отец по пьяни замёрз насмерть, у самого дома, прямо на «централке». Упал — и мигом замело. А метели на острове бывали лютые, иногда жителям посёлка приходилось спускаться из окон вторых этажей, чтобы откопать в снегу дверь подъезда и окна соседей этажом ниже. Из-за учёбы и подработок Родион не смог прилететь на похороны. И вообще с тех пор даже не думал возвращаться на остров. Но с нелепой отцовской смертью незримая трещина поперёк его жизни стала длиннее и глубже.

— Эй, турист! — закричал водитель, открыв дверь. — Сворачивай съёмку, скоро прилив начнётся! Щас уеду, сам выбирайся как знаешь!

Пока Костя возился с фототехникой, Родион вышел поразмяться, побродить вокруг автомобиля по антрацитовому влажному песку. Нахлынули звуки и запахи, до того лишь просачивающиеся из окна, знакомые с детства: гул океана, сдержанный, но грозный, скрипучие крики чаек, йодистый запах водорослей… и дух разложения. Последнее Родион, три с лишним года отработавший в морге, ни с чем бы не перепутал: удушливый сладковатый смрад, какой царит в секции с гнилыми трупами, ещё потом много лет, даже когда Родион стал преуспевающим пластическим хирургом, иногда мерещился ему во снах. Ужаснее всего, помнится, был убитый толстяк, которого нашли в лесопарке: на момент, когда его доставили в морг, в нём завелось столько всякой живности, что каталка под ним слегка ездила туда-сюда. Родион никогда не считал себя впечатлительным, но эта каталка позже во сне не раз ехала на него по коридору…

Труп обнаружился неподалёку, за большим отполированным волнами камнем. Мужчина в дешёвом тренировочном костюме, какими торговали на острове. Лицо распухло и поблёкло, из приоткрытого рта вывешивались, распластавшись по щекам, нити водорослей.

— Тут труп, — громко сказал Родион. — У вас в посёлке никто не пропадал в последние дни?

— Чего? — заорал водитель. — Не слышу!

— Утопленник тут, говорю!

Подошёл Костя и первым делом вывернул на песок весь свой завтрак. Родион спокойно и внимательно разглядывал тело. Водитель, пожилой мужик, капитан в отставке, всякого навидавшийся, тоже не слишком впечатлился, только сказал:

— Ну, этот не из наших. Хотя хрен поймёшь, морду как раздуло… Со скал, что ли, свалился?

— Волной вынесло, а утонуть-то где угодно мог, — сказал Родион.

— Нельзя его тут оставлять, — сказал бледный Костя.

— А куда, в багажник запихнуть? — взъелся водитель. — Чтоб он мне всю машину провонял? А в посёлке куда? Там морга нет. Да ну его на хрен, в самом-то деле. Поехали уже!

Костя пытался возражать, но Родион на правах старшего молча толкнул его к внедорожнику, с тем и отправились дальше. Носоглотка, чудилось, ещё долго удерживала трупный запах. И только когда стена скал по левую сторону наконец закончилась и автомобиль свернул прочь от побережья, Родион сообразил, что же в этом трупе заставляло так пристально вглядываться, что же сознание отказывалось воспринимать: слезники глаз у покойника были расположены не на внутренней, а на внешней стороне, у висков.

Да быть не может, подумал он. Просто померещилось.

В посёлке не было не только морга, но и много чего ещё: ни коммунальных служб, ни даже администрации. Дело в том, что официально посёлок не существовал уже около полутора десятков лет — на бумагах он перешёл в разряд нежилых как раз в год гибели Родионова отца, — но расселять несколько сотен оставшихся в нём жителей, в основном бывших военных, было некуда. С той поры посёлок справлялся своими силами, отрезанный от государства. Костю это обстоятельство как-то хищно радовало. Конечно, Костя был обыкновенный журналист в поисках интересного репортажа, но всё же Родиона эта его особенность глухо раздражала. Собственно, познакомились-то они именно тогда, когда всё, чем Родион жил раньше, разлетелось вдребезги. «Журналисты слетаются на беду, как мухи на говно», — говаривал отец. Когда-то в конце девяностых в его части умерло от пневмонии несколько солдат, случай с шумом докатился до материка, так что отец знал, о чём говорил.

Грунтовка, повернув, взобралась на небольшой холм, и открылся вид на посёлок — именно эту картину Родион видел в детстве из окна машины, когда с отцом возвращался домой. Сейчас туман скрывал горные кряжи, что в солнечный день сторожили горизонт, подпирая небо притуплёнными вулканическими вершинами. Все Курилы — будто склад со взрывчаткой, на одном только этом острове действующих вулканов около двадцати, и, как посмотришь вдаль — один непременно дымит. Сам посёлок, несмотря на туман, был виден как на ладони: россыпь неказистых сейсмоустойчивых трехэтажек вокруг безымянной центральной улицы, и лишь в половине из них жили люди, прочие тупо таращились тёмными глазницами пустых окон. Из нежилых домов тут утаскивали всё, включая оконные рамы.

Количество необитаемых домов, по сравнению с тем, что помнилось Родиону, явно увеличилось. А ещё неподалёку от окраины посёлка появился длинный глубокий овраг, из которого шёл какой-то белый дым.

— Что это? — спросил Родион у водителя. — Ну, провал вон там.

— Так землетрясение сильное же было, два года тому назад. Никто на всём острове ничего похожего не припомнит. Полгода все во времянках жили, боялись, что ещё тряханёт. Но ни один дом не рухнул, представляете? Во строили при Советах! А трясло — аж земля треснула.

— Почему дымит?

— Да пар это. Там, внизу, горячий источник образовался. Вы туда к краю не ходите — провалиться можно. Сваритесь вкрутую. К тому же пар ядовитый какой-то. Там ещё газы подземные выходят.

— Ну ни фига себе! И даже забором не обнесли! — азартно восхитился Костя. Родион чуть не поморщился.

— Стройматериалы тут на вес золота, — сухо заметил водитель и остановил машину. — Ну всё, приехали. Дольше трёх дней торчать тут не советую. В конце недели обещают сильный шторм. Застрять можете надолго. Я пережду прилив и вечером уеду, до темноты должен успеть. Если через три дня попутку не найдёте — звоните, заберу. Такса та же.

— А разве вы не тут живёте? — спросил Костя, выгружая рюкзаки.

— Жил раньше. Уехал после землетрясения. Вот скажите, у вас есть цель в жизни?

— Конечно. Репортажи хочу крутые делать.

Родион промолчал. Любые цели у него остались в прошлом. Его будущее было так же бессмысленно, как у заброшенных зданий посёлка.

— И у меня есть, — сказал водитель. — Жена вот, да дочка скоро замуж выйдет. Внуков хочу нянчить. Дом свой хочу построить. А это место не любит тех, у кого в жизни есть смысл.

«Смысл». Снова это отвратительное слово. Ещё год назад в жизни Родиона вроде как было полно смысла, да теперь он весь слился.

— Зря вас чёрт сюда понёс, — вдруг в сердцах сказал водитель. — Тут и раньше всё было как после атомной войны, а сейчас так вообще… В «заброшки» не суйтесь. Там, говорят, опасно.

— Отчего? — спросил Родион. — Всё детство в них с пацанами шастал.

— Ну как хотите, — водитель только рукой махнул.